Make your own free website on Tripod.com

К странице
Анатолия Белкина

Анатолий Белкин


      Шведский стол

      Готическая баллада


Вадиму Степанцову

      Под вечер стих июльский зной,
      Сменившись нежною прохладой,
      И я дремал под простыней,
      Весь полон близости с тобой,
      Моей изысканной наядой;

      Небрежно сброшенный халат,
      Пушистый след минувшей встречи,
      Казалось, помнил твои плечи
      И источал твой аромат —
      И самой лучшей из наград
      Ты мне казалась в этот вечер;

      В дремотной неге полусна
      Текли неспешные минуты,
      Из растворенного окна
      Дышала страстью тишина,
      Тугая, как объятья спрута;

      Сияла на небе луна,
      И я проснулся, освеженный,
      И голод мой неутоленный
      Мне о себе напоминал —
      Я в гонг ударил золоченый
      И крикнул: — Слуги! Эй! Вина! —

      И черный раб принес поднос
      И оплетенную бутылку,
      И, осушив свой кубок пылко,
      Я твое имя произнес
      И впился в сочный абрикос,
      Не пользуясь ножом и вилкой.

      Раб ожидал, отдав поклон...
      — Ступай, Али, ты мне не нужен!
      Нет, погоди! А что барон?
      — Прислал гонца с запиской он,
      Просил пожаловать на ужин
      В час ночи, в белый павильон.

      Надев малиновый камзол,
      В час ночи был я у барона,
      В зал освещенный павильона
      Без колебания взошел,
      Где ожидал богатый стол,
      Накрытый нам на две персоны.

      Здесь были устрицы на льду,
      И утонченные паштеты,
      И невесомые омлеты,
      Замешанные на меду;
      И все, что было на виду,
      Таило некие секреты;

      Но самым странным был секрет
      Пристрастий пагубных барона:
      Эстет, любимец Аполлона,
      Поклонник Канта и поэт,
      Но в нежном теле Купидона
      Таился хитрый людоед,
      В кулинарии искушенный;

      А потому его обед
      Включал особенные блюда,
      И специальная посуда,
      Казалось, излучала свет;
      Но я, приятель и сосед,
      Был в безопасности покуда.

      Барон был признанный гурман —
      Во времена совместных пьянок
      Мы ели сочных поселянок,
      И жестковатых поселян,
      И пряных, острых мусульман,
      И ароматных куртизанок;

      Но нынче мне сулил сосед
      Продукт особого замеса,
      Его, как истинный повеса,
      Жуир, проказник, сердцеед,
      Он сам промыслил на обед
      Своим искусством политеса —
      И, скрыть не в силах интереса,

      Я наблюдал, как два слуги
      Вносили лакомые блюда:
      Отдельно — сердце и желудок,
      Отдельно — печень и мозги...
      — Ах, Анатоль! Мой предрассудок
      Преодолеть мне помоги! —

      Сказал с улыбкою барон.
      — Мы до сих пор с тобою ели
      Лиц, неизвестных нам доселе:
      Крестьян, сапожников, матрон;
      Но с этой дамой, в самом деле,
      Я был знаком со все сторон,
      И даже знал ее в постели!

      Лишь вкусовая сторона
      Была до времени сокрыта,
      Но ныне — вот она, Кончита,
      Моя сладчайшая жена,
      Свежа, изысканна, нежна,
      Собственноручно мной забита!

      О Сатана, властитель душ,
      Не притязающий на тело!
      Как скуден твой нелепый куш!
      Гурман бы выбрал части туш
      И насладился плотью спелой!
      Но Вам, как гостю, я, как муж,

      Припас изысканный кусок,
      То, чем она была богата:
      Вот здесь, среди листков салата,
      Ее волшебный язычок,
      Что услаждал меня когда-то! —
      И отказаться я не смог!

      Но, прожевавши пряный кус,
      Сдержать не в силах восхищенья,
      Я ощутил недоуменье:
      О, мне знаком был этот вкус!
      И быстрых мыслей тяжкий груз
      Поверг меня в оцепененье!

      Во рту моем кусочек сей
      Уж был когда-то... О повеса!
      Так значит, это баронесса
      Была возлюбленной моей!
      О нравы подлые людей!
      О человек — дитя страстей!
      О жизнь — трагическая пьеса!

      Барон с улыбкой ожидал,
      Но он не знал моей повадки,
      И, наливая херес сладкий
      В его рубиновый бокал,
      Я осторожно добавлял
      Туда снотворные облатки —

      И сполз в беспамятстве на пол
      Барон, сраженный амнезией,
      И, сдвинув кубки дорогие,
      Я уложил его на стол,
      И расстегнул ему камзол,
      И вынул скальпели стальные.

      Не зря в Сорбонне изучал
      Я медицину досконально,
      И хирургии сексуальной
      Не зря досуги посвящал —
      Мой острый нож не задрожал,
      Отрезав член многострадальный!

      В своем величии Господь
      Промыслил Еву из Адама,
      И повторил я эту драму,
      Убрав мешающую плоть,
      И смог природу побороть,
      Из кавалера сделав даму!

      И в блеске солнечных лучей
      Передо мной опять явились
      И в новом теле воплотились
      Черты возлюбленной моей —
      Так пал бессовестный злодей,
      А мы для жизни пробудились!

      Конечно, сильный катаклизм
      Привел к жестокому припадку,
      Чуть позже вызвал лихорадку,
      Однако юный организм
      Осилил тела дуализм
      И выиграл со смертью схватку;

      А чтобы тайна не раскрылась,
      Баронских слуг я пригласил
      И, не меняя гнев на милость,
      Собственноручно их казнил,
      И приложил немало сил,
      Чтоб память к ней не воротилась.

      Я убедил ее легко
      В том, что она — моя подруга,
      А что до странного супруга,
      То он уехал далеко,
      В Монголию или в Калугу;
      Я прописал ей душ Шарко
      И обтирания по кругу —

      И наша жизнь теперь легка...
      Смущает лишь, что на прощанье,
      Мне подарив свое лобзанье,
      Она всегда исподтишка
      Имеет странное желанье
      Вцепиться в кончик языка.